Майзерова Анна Петровна, 1931 г.р., пос.Пертоминск, родом из Уны, в дев. Мошкова

«… В войну возили рыбу (навагу) по домам – 1-2 центнера. Велят высушить и по зиме отправляли в город.

Летом рыбаки ездили на Печору, семгу ловили. Как лед вынесет в конце мая, уезжали, а к октябрьским возвращались.»

 

Тюкова Варвара Спиридоновна, 1913 г.р., п.Пертоминск, родом из Красной горы, в дев. Тряпицина

«Раньше навагу в Архангельск по зимнему пути конями возили. (Варвара Спиридоновна сама возила). В 14 лет, когда отец умер, первый раз сама поехала «на кони». Покупали рыбу у хозяев, они рады были продать, чтобы самим не ездить.

В 1928 году ездила с дядей в Пушлахту, возили на конях овес на лесозаготовки. Обоз был из 40 или 50 лошадей. Дядя был бойкий, за нами поехали ненокшане и другие. Дядя старался впереди обоза быть, чтобы рыбу подешевле купить. Обратно доехали до Красной горы, переночевали, а дальше в Архангельск уже мама поехала. В Рикасихе их уже торговцы встречали, рыбу покупали. Мы брали у хозяев по рублю, торговцам продавали по три рубля, а в Архангельске пуд наваги уже 8 руб. стоил.

Мама на вырученные деньги купила муки, точило, а потом корову в Яреньге купили.»

 

Майзерова Серафима Матвеевна, 1911 г.р., п.Пертоминск, родом из Лопшеньги, в дев. тоже Майзерова

«Отец, Майзеров Матвей Липатьевич (1880 – 1953 гг.), хороший мастер был, делал для своих и на заказ. Дома ставил. Карбаса шил. Все делал: мебель, кадушки, «поддоны» (деревянные тазы, в которых посуду мыли), «катьци» (бочечки деревянные, в них ягоды собирали, волнухи), подойники.      Ходил в Норвегию, привозил треску, рыбий жир (в глиняных бутылях, как графиньи). Отец грамотный был, божественно читал. «Проворый» был старик. Мать проста старушка была.

         Рыбу сами ловили.

         Были компасы маленькие, на спирту…

         В войну на тони сидела. По талонам муку, крупу давали. Сколько выловлю рыбы, от этого зависело количество талонов. Хорошо было. Раньше рыбы всякой было, это сейчас все пропало.

         Дедушко не один вокруг лодок ходил, их, мужиков-то много карбасы шили…»

 

Богданов Егор Егорович, 1912 г.р., д.Уна

«… Кто рыбу ловил, дак в основном навагу ловили. Кроме того, селедку, камбалу, корюх. Из Уны ходили на тресковый промысел. Дядя, Алексей Петрович, на Мурман ходил, еще холостым. Тогда на Мурман только холостыми ходили. В Мурман пешком добирались, а там нанимались на тральщики.

         В деревне и сами лодки шили. Лодками назывались карбас, ела, шхуна – все лодки. Шили Привалов Павел Васильевич, Мошников Василий Петрович, Панов Федор Павлович.»

 

Мошникова Татьяна Степановна, 1913 г.р., д.Уна

         «… Сушили корехи, навагу. Сушили свежую рыбу: почистят, вымоют в лоханях, и во всех печах в доме сушат. Сушили на ржаной соломе: насгибают солому, сделают как лопату. Печку выпашут, чтоб ни угля не было, и сушат – весь день до вечера. Из сушеной рыбы уху варили.

         Селедку ловить ездили к Онеге, в Покровское. Ловили зимой, ездили туда на лошадях.»

 

Репина Миропия Александровна, 1912 г.р., д.Лопшеньга

«… Как до революции жили? Рыболовья у нас вековечные. Век рыбку ловили – селедочку, семужку. Через каждый километр стоит рыбацкая избушка. Каждой избушке определены свои имена. Раньше «земское» проводилось – так называлось собрание, на котором решали, кому на каком водоеме ловить. Мужики на лов в самый сенокос выезжали, работали на сенокосе женщины, с ними старичок оставался, ими руководил…

Были богачи – три семьи, которые семгу принимали. Ведь раньше рыба как? Некоторые – как станет хорошая погода, сядут в свою лодку – и в Архангельск, а там знакомые (т.е. торговцы, которые их уже знают) у них семгу возьмут, а из города уж они всякой благодати навезут. А другим было жаль времени тратить, вот они своим богатеям рыбку-то и сдавали …

Семгу ловили тайниками. Действительно, что тайник. Сделают его, поставят очень умно. Семужка в одни воротца войдет, в другие, а дальше уже (неширочки?). Она туда-сюда, а мужики за этим следят. Как семга зайдет, они снасть и проверяют, берут рыбу.

Навагу ловили в мережки-рюжи. Мордами на озерах ловили. Селедку ловили в невода. Стенка большая, матица. Ставили на козлах, площадка на лестницах пристроена. Ворот – двое воротят в одну сторону. Фонарь сделан (т.е. приспособление, на которое навивается сеть). Все было дощатенько и из веревок.

Сейчас невода ставят мористо (т.е. в море далеко). Раньше столько рыбы не ловили – ни к чему было.»

 

Самойлова Марфа Александровна, 1926 г.р., д.Яреньга

«Сама из Яреньги, из семьи Серухиных.

Отец, Александр Васильевич Серухин (1900 – 1953 гг.) рыбачил, был рыбацким бригадиром в колхозе.

Деда, Василия Александровича, помню только в старости – он сидел, да все сети да юнды вязал.

Отец зимой рыбачил – в Кислухе, Холодной. Летом на тонях сидел – тони назывались Подмышечная и Уползенья.

На промыслах мужчины выжигали из дерева панки да конички, да ножи деревянные. Если парень родится, ему в колыбель под подушку нож деревянный клали. А девкам куклы клали.

В деревне у кого-то было судно «Товарищ», на нем, говорят, в Америку ходили.»

 

Сметанин Михаил Борисович, 1906 г.р., д.Яреньга

«… Колхоз организовался в 1931 г. … … Тогда впервые селедку стали ловить. А до этого – семгу, наважку ловили. В Лопшеньге наважку не ловили, а Яреньга от наважки-то и жила. Навагу ловили зимой в губе.

В 20-е гг. семья М.Б. имела много рюж, хорошо ловили. Пошли в Норвегию, там продали урожай и купили «дели» – хлопчато-бумажную снасть (сетное полотно). Тогда у нас этого не знали. Нашили из «дели» рюж. Рюжи в Яреньге были в основном двугорлые, в 9 обручей. Были и трехгорлые, с ними ловили в Унской губе. А двугорлые ставили осенью, у моря, когда наважка шла – «на варю» ловить (т.е. не для продажи, а для себя, на варку).

Впрок и на продажу рыбу сушили («сушьё»), солили. Сушьё делали в печке на листах. Внутренности у рыбы вынут, промоют ее в нескольких водах, сушат с головой. Печку выпашут – и на помеле из сосны закладывают. Раньше на ржаной соломе сушили. По 10 кг в печку входило. Если рыба не досохнет, кладут ее на печку. Ели весной, когда свежей рыбы не было. Сушили навагу, а также корюхов. У нас сушьё в город не возили. Онежский тракт шел мимо. В Архангельск ходили «пеше», летом на карбасах.

Раньше кто трудился, тот хорошо жил, а лентяи с хлеба на соль перебивались. Жили промыслом, на поля не надеялись. Был староста, был общественный фонд – из него брали муку – мешок-два. Давали только тем, кто на промыслы ходит. Напромышляют, купят хлеба и вносят обратно. Оплачивали и семгой. Приезжали из города скупщики семги, собирали «земско» (собрание) и выбирали из скупщиков того, кто дороже даст. Кто больше даст, за тем и останется (право скупки семги). Обычно пуд семги шел рублей за 7. Чаще всего скупал некий Язиков – сам приезжал договариваться, а скупали его приказчики. У него был здесь склад – ледник, теперь его разворочили.

Ненокская соль для рыбы не шла, ее для себя только брали. Для засолки привозили откуда-то из города.

Юндами осенью рыбачили, в основном на Унском маяке, на Красногорском.

Женщины пряли коноплю, а мужчины скали и снасть вязали. День и ночь вязали сидели.

Зимой на тонях мужчины сидели и вырезали дитям игрушки – ружья, коников, панки. Посуду делали: чашки, солоницы выколупывали. Кары делали, рыболовки, шитные ящички. Выедут «на гору», попасть некуда – вот и делают сидят. Инструмент брали с собой – знали, если прижмет к земле, две-три недели делать нечего будет.

В Яреньге не раскулачивали – общество не дало.

В войну кто трудился до войны – хорошо жил. До войны на трудодни много жита заработали, запасы были. … … Первая жена М.Б., когда он на фронт ушел, с семью детьми осталась, но запасы были хорошие, вот и не голодали.

Отец шил лодки, на верест, без гвоздя. Из верестового куста возьмут тонкие вицы, намнут, дырья в досках, из которых борта у лодки шьют, провертят и в них вицы проденут. Кончик деревянной шпонкой забьют, потом в другую дырку вицу проденут, а доски деревянным топором сколотят. Шили лодки прямо дома, на поветях. Остроноса лодка была на море ходить, а карбаса – чтобы снасть ловить.

Отец шил от колхоза и на заказ – и лодки, и карбаса. Одну весну 9 лодок сшил. В 20-е годы как-то даже ёлу сшил, потом была в Мурманск угонена – в 28 г. продали ее норвежцу в Кильдине. Он как раз тогда и дал «дели» на 8 рюж. Посулил мотор, но мы как раз в колхоз зашли и брать мотор не стали.

… …

Мы-то в колхозе работали за палочки. Теперь народ в колхозе богатый. С нас колхоз начинался, мы в него все сдали (2 карбаса, лодки, 16 рюж, юнды, судно большое) – а теперь нам пенсия 48 рублей.»

 

Ярушкина Сира Ермолаевна, 1926 г.р., д.Яреньга

«Отец Волокитин Ермолай Кириллович (1890 – 1948 гг.). Рыбачил, считался «стрелком», ходил на зверобойку на три месяца и больше. Рассказывал, что их как-то унесло, дак сильно голодовали – из сапог похлебку варили.

         Летом рыбачили на тонях. Тони назывались: Креница, Браница, Лопшеньгская становая. Ловили селедку – в июне-июле, семгу – под осень. Дома земледелием занимались. На промысле, когда свободно время было, панки делали – из дерева вырезали, затем выжигали.

         Отец шил карбасы – и раньше, и в колхозах. Сам дом строил, и в колхозе строил скотные дворы, другое – если что надо. Раньше мало кто не умел строить в деревнях.

         … … Дядю осудили на 10 лет: он был председателем рыбацкой артели, а когда колхоз организовали, велели ему освободить сарай под колхозный сельхозинвентарь. А он отказался – куда рюжи артельные девать. За «саботаж» его и взяли.»

 

Петров Степан Матвеевич, 1909 г.р., д.Лопшеньга

«Дед, Петров Осей Иванович, 40 зим на «спуск» ходил. На Сретенье встанут на льдину, куда ветер подует – туда и поплывут.

Лодки были «струговки».

Мать из Летнего Наволока. В деревне и на своих женились, и на приезжих.

Дедка Осей да дедка Филипп выпивали как-то в праздник престольный. Дед Осей говорит: «У тебя девка, а у меня парень». Сели на коней – и в Архангельск, где она у немки жила, забрали. Так и женили их. Насилу часто отдавали. Тогда было как с родителями сопротивляться? Уходили и сами, самоходками. Ночью соберет кое-чего и уходит. Попа подговорят, он и обвенчает. Потом в сельсовете расписывались.

Деды чисты рыбаки были. Дедушку однажды на Колгуев унесло, они ходили на трех лодках девять человек. Попадали с Колгуя через Кулой, реку Пинегу в Архангельск, и дальше – в Лопшеньгу.

На промысел шли, брали с собой по 7 пудов хлеба, дак у них все вышло, если бы не самоеды, померли бы.

         Кроме хлеба брали с собой крупы, рыбу соленую.

         Сам так ходил, уже женатый, три раза. Два-то хорошо, а на третий три недели сидели. Подошел «Сибиряков», на нем тогда капитаном Хлебников был, сняли со льдины. Били зверя тюленя.

         «БабУшки» – блочки от ткацкого стана.

         Родители были грамотные: мы по-славянски-то тоже читали. А свое клеймо каждый мог ставить.

         Одежда на промысел: бахилы, чулки, рубашки шерстяны, под нее тонка рубашка, сверху рубашка из материи, «штаны», на голове шапка – у кого куплена, у кого сошита.

Теперь куда с рукавицами-то русскими – не на море идти. Они в два раза теплее, чем прутиками связанные.

«Норвежские рубашки» из Норвегии привозили. Тоже теплые, черные.

В деревне была рыболовецкая артель, потом в 1930 был организован колхоз «Промышленник». Заговорили нас, вот и вступили в колхоз.

Женщины за белугой в Карелию ездили – по трое суток на веслах. Весла не бросали, т.к. спать хочется, когда просто сидишь.

На белугу были юнды конопляные. Юнды, нарезаны на «стенку» – это нерпичьи юнды.

Железина – поварня: на льду-то не разведешь костер, вот и брали с собой железный лист, загнутый от ветра. Все принадлежности с собой брали – на что вешать котелок, прочее.

Фотографироваться не принято было.

Отец рано умер: они обедать сели, а тут шторм пал, вскочили невода убирать, а он был в одной рубахе и простыл. Суровые были мужики.

На зверобойку брали: винтовки, багры, кутила; котлы, чайники.

«Роба с куколем» – спальная одежда из оленины. Использовалась как одеяло и мешок для ног.

Спишь под буйном, все волосы окурживеют.

Буйно было из портна. Лодку покрывали. Ставили буйно на сошки так высоко, что почти стоя ходишь. На лодку ставили 8 сошек. На буйне внизу обшито веревкой, сделано как гужики – петли. Когда ветер – всего напихаешь, чтобы край не оттягивало. «Оленина» – шкура оленья, стелили когда спали. На буйно стелили парус – от холода.

Паруса беленькие были.

У деда была большая лодка и малая. Его два раза отпевали. От Кирилловой памяти (22 июня) – а он со Сретенья возвращается! Девки кружатся, а он возвращается в одном кафтане и с винтовкой.

Само голодное было – 19 год. Пароход пришел, всего привез.

Не все на море ходили. Другие поля копали – рожь, ячмень, картошка, репа родилась. При колхозах капусту стали ростить.

В Лопшеньге 180 коров было и в каждом хозяйстве – теленок и лошадь.

Были зажиточные, но разбогатели своим трудом. Был кулак, Юдин Лука Осипович, имел свое суденышко с мотором. Дома не бывал – на Новой Земле промышлял. Там и женился – на ненке. Эта ненка сначала ничего не умела, а потом справная стала. Потом бедную на Печору сослали. А Лука в тюрьме умер. Раскулачили – два венских стула и было. Отец Луки удавился – строил судно, много денег истратил. Луке было 20 лет, говорит: дострою судно. И достроил. Купил в Норвегии мотор. Возил хлеб по промышленникам – за семгу.

Двухэтажный дом в Лопшеньге – там жили три брата Майзеровы, всех раскулачили. Торговали хлеб, коноплю, снасти. А где бы иначе взять? Мужики сала напромышляют, дома натопят. На парусах в Архангельск везли. На это много времени уходило. Лучше на месте все сдавать. Вот они и брали пуд семги за 30 руб. Потом всех семьями на Печору увезли.

Говорят, Сметанин из Сюзьмы, наш Лука и еще один мужик заговор имели – на карбасах в Норвегию уйти. А сбил наших мужиков Сметанин – у него жена в Норвегии была. Но нашелся предатель и их всех выдал. А бежать они хотели не отсюда, а с Печоры, куда их всех выслали. Там, на Печоре, в тюрьме и погибли.

Какие у нас кулаки? Все своим трудом нажили.

У Луки мать была, 80 лет. Старуху тоже на Печору сослали, хоть у нее дочери здесь были.

Раскулачивали свои власти – в сельсовете списки специальные составлялись.

Дружно ли раньше в деревне жили? Как не дружно – из-за полей дрались. Тони делили – самое греховодство было. На «земских» потолок от крика поднимался.

На «земско» созывали мальчишки лет 12-13 – «заколачивали», т.е. стучали в двери, в окна. Потом не кулаками – колокольчиками созывали.

В сельсовете все бедняки были. И церковь свои же разорили. А что народ? Народ забоялся – одного увели, другого увели – никто не захотел из дома-то уезжать.

Сельскохозяйственный колхоз был создан в 1933 г. В колхоз стали вступать в 36 г. До этого рыболовецкая артель была. Колхоз обобществил орудия лова, а складывать некуда. Стали отбирать сарай у артели. Дядя, Павел Матвеевич, бригадир рыболовецкой артели, ну, и сказал об этом резко. А какой-то комсомолишка, Вася Попов, сам приезжий, чего-то и настрочил. Приехала тройка – забрали Павла Матвеевича, а заодно и попа Александра Щеколдина. Павлу Матвеевичу дали 10 лет. После этого случая народ и пошел в колхоз.

Церковь партийцы разорили – их три человека было – с Балтийского флота приехали. Общество было против, да район заставил.

У нас в деревне у многих имена странные. Странные имена попы давали. Был председатель сельсовета, дак он тоже странные имена давал – Кез, Рез, Ром.

Я в войну на Кильдине был, в зенитной артиллерии. А жена всю войну в деревне. Они все сдавали из хозяйства, огромные налоги платили. Не возмущались – привыкли, дак и в умах не держали. Займы покупали. Сейчас сказал бы Горбачев – сдавайте облигации безвозмездно, мы бы не пожалели. Сам я был председателем сельсовета, дак дадут на 70 тыс. займа – и платил. В войну из деревни 48 чел. погибло, сколько вдов, сирот осталось. И все равно деньги под займ отдавали.

Пришел с фронта – а в доме одно решето жита. Рабочая карточка у жены была – 500 г. хлеба. Рыба была, дак ее ведь ловить надо. Кто рыбачил, тот войну пережил.

Потом (при Хрущеве) заставили всех коров ликвидировать. Как-то приехал секретарь, Ковальчук, мне говорит: «Ты все еще за коровий хвост держишься? Куда вам с коровой? Купи телевизор и смотри его, а молоко в магазине купи». А как купить – на 45 руб. в месяц.

Первым начальство стало коров сдавать. У нас, говорят, дети выросли, обойдемся без молока.

Раньше все сдавали, налоги платили – не обижались, раз государству надо.

В Пертоминске, когда монахов разогнали, был лагерь. Начальник, Бачурич, был – он заключенных не расстреливал, а обухом убивал. Говорил: «Эта гадина не стоит патрона». Мимо лагеря едешь – и боишься. А в лагерь не пускали.

Потом, с 31 г., коммуна была. Кормили в ней всех бесплатно. Никакого порядку у них не было. Поля у монахов были хорошие. Коммунары эти поля тоже засеивали. Потом все развалилось.

Мы вместе с «услонцами» (т.е. заключенными СЛОНа) белуг ловили. Народ там всякий был. Был Сенька – за «мятёж» в Кронштадте посадили. Рассказывал, что ушли они на ледоколе в Эстонию. Он был унтер-офицером: всех их, рядовых, вернули в Россию. А там забрали, дали ему 10 лет. Ему этого срока показалось много, он сделал побег, ему еще 2 года дали. Хорошие все мужики были… «Услоновцы» рассказывали, как тяжело было. Была на Соловках такая «Гельгефа» – кто провинился, того там на жердь посадят, и не шевелись – застрелят. Если кто провинился, весь барак в одном исподнем на Святое озеро выгонят и заставляют воду ледяную хлебать.

Потом провезли тайно какую-то бумажку, в которой было написано, как тяжело в лагере жить. Приехала комиссия, и тех, кто над заключенными издевался, расстреляли. После этого только жизнь в лагере увидели. Заключенные стали по тоням ездить, рыбу ловить вместе с вольными. Снабжали их для промысла хорошо.

Какой инструмент использовали, когда лодки шили:

– «клёшши – доски прижимать, когда карбас шьют;

– кокоры – основа карбаса. Кокоры копали копачками. Кокору нать обделать, что красива была, а то некрасива кокора, некрасива и лодка. Кокора – это корень, обязательно от лодки. Одну долгу кокору делаешь, другу – коротеньку – а потом сращиваешь. Работали топором – любым. Потом стамеской в кокоре делаешь набой – чтобы доски вставлять. Пользовались пилой – стойкой – распиливали еловые доски. Обработаешь доски, причертишь к колоде – на другой год лучше загибаются, меньше ломаются.

         Ложки деревянные соловецкие покупали, их на тонях держали.

         На зимних морях куклы резали.

«Отдирка» – шелковая косынка, завязывали кустышками.

Отец Матвей Осеевич (1881 – 1939)

Дядя Василий Осеевич (1888 – 1950) – на веку не плавал и на море не ходил. Плотничал в Солзе, в Сюзьме дома ставил, бахилы шил. Бабушка Овсеиха отпевала мужа два раза, да потому никоторого из сыновей и не благословила в море ходить.

Вещи в деревне клеймили – чтобы, кто возьмет, дак узнать. Но воровства не было, да и теперь нет – замка не увидать по всей деревне.

… …

Лопшеньга всегда была хорошая деревня. У нас у первых в Приморском районе появилось электричество, радио. Радио уж после войны только. Как про войну узнали? Сам-то я уже в армии был. А жена рассказывала, что была на тонях, вернулась, а говорят, война.

Я на Кильдине служил, уже с 17 июня мы разведчиков стреляли. Неправильно говорят, что не разрешали стрелять. Наоборот, приказ такой был. Ранили под Харьковом в июле 44 г. Девушка-санитарка, Наташа, со стариком на лошадке раненых подбирали. У меня ранение было в легкое, лежал без сознания. Они решили, что я мертвый, но решили посмотреть. Видят, что дышу – и подобрали. Потом на «летучке» отправили – это поезд, на котором увозили раненых с фронта.

На войне страшнее всего вши были. В каждой дырочке тельняшки вши. В котелке черемухи заваришь – белье простираешь, сам вымоешься. … …

Когда мы еще ребятишками были, в казенке бутылка водки стоила 40 коп. Отец и дядя грамма не пили. А дед Овсей пил, не постоянно, а по праздникам. Разгульного пьянства в деревне раньше не было – некогда было гулять особенно.

Семужий промысел в октябре кончается, а в ноябре уже зверобойка. Если дома ночуешь, дак парнями на вечорки бегали.

Раньше на тонях хороший народ был – уж без обеда не уйдешь, семгой накормят.

……

Иглы для плетения юнд были из березы.

Прялки-стояки назывались «собачка», «костылек».

Дощечка юндова называлась «мерка».

«Норило» – лесину надо срубить длинную, очистить, ошкурить, лунку продолбить, чтобы сетку протянуть, и этим норилом протаскивают из лунки в лунку. Всего пробивают 5-6 лунок. Так навагу и другую рыбу зимой ловят. Где бы рюжу зимой не ставили, везде норилом пользовались.

Рассказывали, что первая деревня была за рекой (Верхняя Лопшеньга), а после на этой бережине поселились.

Тотьмангский наволок – место недалеко от деревни, где копали червей. Этих морских червей использовали как наживку для морской рыбы.

«ВешалА» – деревянные шесты, на которых сушили снасть. Это шесты, или столбы, с перекладинами, на них набиты гвозди. Теперь уже не вешают – капроновая снасть сырости не боится, наоборот – солнца боится.»

 

Федотова Федора Васильевна, 1899 г.р., д.Лопшеньга

«… Нажив тогда у нас никаких не было. Только от моря. Молодые люди летом рыбу ловили, зимой зверей промышляли. Старые – сети плели. Тогда все саморукие были.

Тогда на губе не ловили – там больше Уна да Луда.

До революции навагу Яреньга ловила, а наши нет. Наши только семгу ловили да сдавали. Селедку только для себя ловили, ее не принимали.

Прялки, на которых лен пряли, мужики сами делали – когда на зимнее море ездили. После гражданской войны уж не делали, а раньше старики резали – «рисовали».

Игрушки. На море кто ездил, подолгу жируют – сделают паночку, коников.

… …

Свекра (умер в 27 году) унесло на льдине в море (в «окиян»). Звали Матвей Ефимович Федотов, рассказывал: хлеб-то был, а приварка не было, так «верховки» (кожаные верхние рукавицы) варили, да похлебку хлебали.»

 

Павловский Михаил Егорович, 1930 г.р., д.Лопшеньга

«Буйно шилось из парусины, потом из брезента. Им покрывались лодки. Лодки были большие – метров 7 в длину.

«Рова» – большое полотнище 5 на 3 м, шилось из собак, овец, снизу пришивался карман – «кут», куда засовывались ноги до колен.

Дед по матери, Осип Юдин, побогаче других жил; испугался раскулачивания, пошел в лес за 4 версты и повесился под елкой.

Брат матери, Лука Осипович Юдин, имел судно «Алмаз», нанимал своих мужиков, ходил в Норвегию, привозил оттуда палтус и продавал здесь. Потом выслали его на Печору, вся семья разметалась по свету.

Сметанины из Сюзьмы были труженики большие, к ним даже из Лопшеньги просились, подзаработать.»

 

Юдин Владимир Петрович, 1920 г.р., д. Лопшеньга

«… … Раньше рыбы наловят, сдают, за это хлеб брали.

Дед, Михайло Иванович Юдин, в Норвегию ходил, от хозяев – Мерзлютиных.

Рюжи были обязательно из 9 обручей, 2 горла, ход. «Губские» рюжи имели по 3 горла. Диаметр обручей мог быть разный.

         Крошней у нас не бывало, пользовались пестерями.

Норило – березовая палка длиной в 5-6 метров.

Вороток – зимой по льду лодки вытаскивали. Зверобойный промысел у нас прекратился с 30-х гг.

«Тотьмангский наволок» – на нем копали морских червей.»